Конец света оказался только началом

Читаю Аллу Горбунову. «Конец света, моя любовь».

И меня прошивает жуткими флешбеками из моей чудовищной дикой юности.

Я всё думала, что я такой травмированный котик, шугающийся собственной тени, потому что значительная часть моей жизни прошла бок о бок с маргиналами и забулдыгами.

Кажется, пришло время признать, что маргиналом и забулдыгой была я, а не какие-то другие люди. Алла пишет об этом всем просто и спокойно, будто о ком-то другом. Кто-то другой валялся пьяным по канавам, кого-то другого щупали омерзительные мужики, кто-то, кто совсем не я, умирал от любви к опустившемуся алкашу.

А в середине где-то она встречается с этим кем-то другим и принимает все это полностью. Да, я.

У меня пока не произошло этой встречи. Я смотрю на свою прошлое как на артхаусное кино, где вообще непонятно что это за герои и почему они так странно себя ведут.

Где-то десятилетие своей жизни я бухала. Бухала стремно и жутко. Пару раз останавливалась, осматривала свою жизнь мутным взором и понимала, что кажется, у меня проблемы. Но остановится было невозможно.

Кроме проблемы «мне нормально, только когда я бухая» в моей жизни тогда было много гораздо более серьезных проблем. Мне негде было жить, часто нечего жрать, меня постоянно кто-то пытался то придушить, то пристрелить по пьяной лавочке. Я находила некую поэтику и романтику в этих прокуренных кухнях чьих-то хат, которые сейчас я бы со спокойной совестью назвала притонами.

Мне казалось, что я изучаю какую-то изнанку жизни, хожу в какие-то запретные зоны. Я обожала слушать рассказы дешевых проституток, дембельнувшихся головорезов, сидельцев и прочую достоевщину.

Как любая двадцатилетняя дура я думала, что первая до всего этого додумалась и живу какую-то совершенно уникальную, полную некой жертвы и подвига жизнь.

Каким блядь образом я не сторчалась, не оказалась на панели, не сдохла от паленой водки и не была прирезана где-то ночью в подворотнях извечного Петрограда – загадка.

Было время, когда я всей этой херней бравировала. Мол, смотрите, какая я, тертый калач, пороху нюхнула, а вы там что по своим клубам нюхаете? То-то же.

Потом появились мозги, и я заткнулась. Сначала потому что поняла, что все это мало кому интересно. Потом понимая, что подобные истории вызывают не восхищение смелостью, а совсем иные чувства. А после поняла, что у меня нет для всего этого языка.

У Аллы нашелся.

А меня трясет уже неделю.

Я придумала себе другую жизнь. Ту, в которой у меня всего в достатке, где безопасность возведена в культ, где я улетела за тысячи километров и от маргинальщины, и от Петербурга, который для меня эту маргинальщину символизирует. Я хожу в фитнесы, ложусь спать до полуночи, пролечиваю все хрони, читаю на ночь, ем много овощей.

У меня немного надменный взгляд, обращенный ко всем местным тусовщикам, я держу спокойный и рассудительный тон и пишу книжки с простенькими советами о том, как жить эту жизнь.

А где-то в зачарованном лесу моего подсознания бродит малолетняя дура с чокером на шее и початой бутылкой водки в заплечном рюкзаке из костыля. Мы называли их торбами. Моя, кажется, была спизженна откуда-то. А может, и нет. Я плохо помню. Лес очень сильно заколдован, память моя очень сильно повреждена дряным алкоголем. Да и вспоминать всё это совсем не хочется.

Эти две Тамары всё еще не встретились. Не узнали друг друга и живут в слишком разных мирах.

Но если у Аллы получилось, черт его знает, может, и у меня когда-то получится.

Говорят, несчастия закаляют, трудности чему-то учат, горе помогает расти. Хуй его знает. Всю мою юность иначе как словами «горе, несчастье и трудность» назвать не получится, как бы виртуозно я не жонглировала вокабуляром. А единственный урок, который я из этого вынесла, – постарайтесь так не делать. В нищете, убогости и черной русской пьянке нет никаких сакральных истин. Есть ужас, одиночество, омерзение и смерть.

А способов познания и прилежной учебы в мире огромное множество. И для этого не нужно ни надрывно рыдать, ни натужно блевать в последнем ночном поезде метро.

Как-то так. А книга хорошая, почитайте, если время будет.